– Сразу несколько европейских государств недавно оказались на пороге дефолта. Что это – давно ожидаемая вторая волна кризиса?

– Вторая волна кризиса может представлять собой, скорее, нечто подобное банкротству Lehman Brothers, то есть дефолт крупного финансового института, который способен раскачать всю мировую финансовую систему. Пока нет особых причин полагать, что вторая волна вообще будет. Ее уже связывали с дубайским долгом, который все же удалось реструктуризировать, а он в целом сопо­ставим с греческим (порядка 300 млрд долларов).

Держатели греческого долга тоже готовы пойти на ре­структуризацию, а значит, дефолт государства будет частичным, а не полным. Ситуация была бы гораздо серьезней, если бы вслед за Грецией банкротство объявила, например, Испания. Неопределенность, связанная с состо­янием испанских банков, вызвала бы паническую реакцию по всей еврозоне. На сегодняшний день властям ЕС удалось разработать план «реанимационных» мер, и они уже активно его реализуют: собрали внушительный пакет помощи, оперативно подготовили в мае план реформирования европейских институтов. Ситуация под контролем, и это очень хорошие новости.

 – Вся эта история – результат неблагополучия отдельных стран или структурные проблемы Евросоюза в целом?

– Еще год назад, когда началась дискуссия о том, что доллар – плохая резервная валюта, трезвомыслящие люди задавались вопросом: а есть ли что-то лучшее? Уже тогда было понятно, что евро тоже ненадежен. Власти единой Европы о долгах знали, но при этом не представляли, как они будут выплачиваться и как предотвратить кризис. Кризис грянул и выявил ряд структурных проблем, которые необходимо разрешать прямо сейчас. Маастрихтские критерии – принципы сосуществования государств Cоюза – выполнялись не всеми. Теперь ясно: это не шутки, критериям надо следовать, то есть удерживать в рамках прописанных показателей бюджетный дефицит, инфляцию, регулировать соответствующим образом процентные ставки и т. д. У общеевропейской экономики есть еще много несовершенств: низкий рост, зарегулированность, отсутствие гибкости. В будущем Европе придется преодолевать именно эти трудности. Но сейчас бороться с ними никто не будет. Европейский рынок, видимо, в ближайшее время будет расти медленнее, чем американский. И, конечно, медленнее, чем азиатские рынки.

– Были ли эти Маастрихтские критерии изначально выполнимы?

– Во время кризиса, естественно, следовать им невозможно. Но и в более спокойные времена некоторые страны не  стремились к выполнению единых требований. Появилась даже аббревиатура PIGS для обозначения государств, которые вели себя безответственно (Португалия, Ирландия, Греция, Испания – по-английски Spain). Евросоюзу не хватало политической воли, чтобы добиваться от всех игры по правилам. Но теперь, осознав опасность, европейские институты будут действовать жестче. Отныне страны, нарушающие критерии, будут наказываться не в результате консультаций, а автоматически. Так, бюджет ЕС, который должен быть потрачен в той или иной стране в данном году, при нарушениях будет замораживаться. Кроме того, бюджеты одних членов будут предварительно рассматри ваться и одобряться (или не одобряться) другими.

 – На рынке европейских ценных бумаг все было «прозрачно»?

– Действительно, тот факт, что греческие власти скрывали объем государственного долга и им помогали в этом международные финансовые посредники, – возмутителен. Тот, кто держал греческие облигации, вероятно, думал, что Греция честно рассказывает, каков у нее объем долга. Если бы эта информация была открытой и доступной, то покупатели облигаций ясно осознавали бы, что берут на себя большие риски. Сейчас выходит, что инвесторов обманули.

 – Насколько ситуация, сложившаяся внутри ЕС, похожа на модель глобальной расстановки сил в нынешнем посткризисном мире?

– Есть ряд сходств, но точного соответствия нет. В  Евро­союзе роли распределились примерно так: есть страны, которые ведут себя с бюджетной точки зрения ответ­ственно и безответственно. К первым прежде всего относятся такие крупные державы, как Германия и Франция, а также ряд более маленьких государств – Финляндия и т. д. При этом Германия является крупнейшим экспортером и лидирует в области технологий. Ко второй категории можно причислить «больших братьев» Италию и Испанию и некоторых «малых», например Грецию.

В мировой расстановке сил все немного по-другому: США – наиболее развитая страна с точки зрения технологий, но в то же время и наиболее безответственная с точки зрения бюджетной политики. Не сказать чтобы Америка не думала о других странах, как раз наоборот. Часть бюджетного дефицита – это деньги, которые Соединенные Штаты расходуют на поддержание мирового порядка. Некоторым российским политикам такой порядок не нравится, но другого пока не существует. В то же время США, имея сейчас значительный бюджетный дефицит, поступают безответственно, потому что облагают налогами будущие поколения американцев.

Америке можно противопоставить Китай – державу технологически отсталую, но чрезвычайно ответственную в бюджетных вопросах. Китай – это большой экспортер, и этим он макроэкономически похож на Германию, а Сое­диненные Штаты похожи на Германию уровнем развития технологий. Так что, хотя можно провести кое-какие параллели, кардинальная разница состоит в том, что у Германии и Италии – единая валюта, а у США и Китая – разная.

– Некоторое время назад в прессу просочились слухи о возвращении немецкой марки…

– Слухи о распаде еврозоны ходят давно, но это не более чем слухи. Европейский проект является ключевым для немецких политиков. Ангела Меркель очень привержена этой идее, и элита Германии ее единодушно поддерживает. Это значит, что Евросоюз будет сохранен, чего бы это ни стоило. Немецкие налогоплательщики за это заплатят. Нужно понимать одну важную вещь: у ЕС много проблем, но само его существование – гарантия, что между Францией и Германией не будет войны. Такая война способна нанести по европейскому и мировому благосостоянию гораздо больший удар, чем любые кризисы и дефолты. Америка тоже не заинтересована в распаде Евросоюза, и война в Европе ей не нужна. У Америки и Европы общие ценности, эти государства – стратегические партнеры. США беспокоятся лишь, что ЕС медленно развивается, что  он бюрократически неорганизован. Соединенные Штаты имеют большие виды на внутренний европейский рынок, открывающий прекрасные перспективы для экспорта американских товаров и услуг.

– Насколько серьезно европейские события могут отозваться в российской экономике?

– Россия разложила свои резервы в «разные корзины», что вполне разумно. Естественно, что мы сталкиваемся с рисками. Сначала были проблемы с долларом, потом – с евро, а других резервных валют и нет. Существуют еще иены, фунты, швейцарские франки, но они вряд ли могут претендовать на роль сильных резервных валют.

Россия, конечно, пострадает, если случатся настоящие большие дефолты в еврозоне и начнется финансовая паника. Но пока до этого не дошло. Да, россияне, которые держали сбережения в евро, потеряли на курсе, фондовый рынок тоже испытал определенную встряску, но это обычные рыночные риски, которые принимает на себя любой инвестор.

 – Как вы оцениваете усилия правительства по установлению плавающего курса рубля?

– Безусловно, хорошо иметь плавающий курс при развитых финансовых рынках. К сожалению, их в России до сих пор нет. Это означает, что приток и отток капитала могут сильно ударить по курсу как в одну, так и в другую сторону. Но это рыночный риск, который, в принципе, можно хеджировать. А вот застраховаться от политиче­ских рисков гораздо сложнее. Если мы вернемся к регулированию рубля посредством политических решений, как это было осенью 2008-го, это будет означать, что близкие к «верхам» люди, осведомленные о принятии тех или иных решений, заработают деньги. А рядовые вкладчики, которые ориентируются на сообщения СМИ и доверяют публичным заявлениям, потеряют сбережения.

Поэтому я считаю, что позиция Центрального банка, предполагающая, что мы должны двигаться к таргетированию инфляции и плавающему курсу рубля, правильная. Мы далеко продвинулись по этому пути: коридор рубля серьезно расширен, ЦБ практически не вмешивается в торги, резервы почти не растут и не падают, то есть Центробанк сглаживает краткосрочные колебания, но не более того.

 – А каков вектор движения рубля в среднесрочной перспективе?

– К сожалению, нам пока не удалось преодолеть сырьевую зависимость, поэтому рубль – это всего лишь цена на нефть. Если черное золото будет дорожать, то укрепится и национальная валюта. А предсказывать цену на нефть – дело неблагодарное. Кто мог думать, что случится катастрофа в Мексиканском заливе? Понятно, что вероятность такого события не исключали, но никто никогда не  может предсказать, произойдет ли оно, и если да, то когда. Этот катаклизм приведет к усилению регулирования нефтяных компаний, так что цены на нефть повысятся. Или возьмем другой пример: перспективы сланцевого газа три года назад никто не рассматривал всерьез, но открытие новой технологии неожиданно привело к революции на газовом рынке. А это в конце концов вызовет снижение цены на нефть: цена газа расти не будет, соответственно, рано или поздно нефть тоже будет стоить меньше, чем мы ожидаем. Непредсказуемость нефтяных цен означает, что и курс рубля прогнозировать трудно. Но  эти риски можно хеджировать, купив фьючерсы на рубль или на нефть. Это не очень ликвидный рынок, но такие возможности есть.

 – Насколько, по-вашему, сейчас устойчива и эффективна российская банковская система?

– Несмотря на ряд проблем регулирования, отечественная банковская система на удивление хорошо перенесла кризис. Закрытие некоторых банков прошло без пани­ки и  в  общем без скандалов. Центробанк и Агентство по страхованию вкладов показали себя отличными профессионалами, заботящимися о финансовом благополучии, в то время как далеко не все российские министер­ства и  ведомства вели себя в кризис подобным образом. В целом банковская система в России пока не  слишком эффективна. В ней доминируют госбанки, и некоторые из них ведут себя не очень ответственно: принимают на себя слишком большие риски, зная, что, если понадобится, они получат средства из бюджета. Во время кризиса, конечно, государство может помогать банкам таким образом. Но в Америке тот же процесс сопровождался как минимум сменой руководства, наказанием акционеров, а в России ничего подобного практически не происходило.

В перспективе банковская система, особенно если приватизация в этой сфере случится, будет активно расти. Пока ее объем меньше, чем необходимо такой большой стране. Когда спрашивают, что Россия могла бы производить, кроме нефти, я обычно отвечаю: «Наверняка, среди прочего, мы могли бы производить намного больше финансовых услуг. Для роста финансового сектора есть огромный потенциал».